andresol | Ктулхумицин: Часть 10 (последняя)

Часть 1
Часть 2
Часть 3
Часть 4
Часть 5
Часть 6
Часть 7
Часть 8
Часть 9

От вида колбы черт съежился, схватился за рога, и я увидел, как его козлиная башка отделилась от тела. Под ней обнаружилась вполне человеческая голова. Черты лица я не мог разобрать в темноте. Бывший черт стянул меховую перчатку и протянул мне мне руку:
– Ю.
– Я?
– Будем знакомы, Я. Помоги мне собрать дары и заходи в мою скромную лабораторию.
Ю и я собрали сигаретные пачки и бутылки джина и проследовали в дверь склепа, которую Ю закрыл на засов. Щелкнул переключатель и внутри загорелся свет. Мы спустились по узкой винтовой лестнице на нижний этаж.
– Вот тут мой лаборатория, вот тут я сплю и обедаю, – мой хозяин показывал мне свои хоромы. – Что ты хочешь синтезировать?
– Вы тут наркотики варите, что ли? – не удержался от встречного вопроса я.
– Какие наркотики! Шутишь? Суслика варю. Сколько твой наркотик стоит? Сто доллар за грамм? Двести доллар за грамм? Я Сигме суслик за сто доллар за пять миллиграмм продаю. Такой же горемыка-нелегал как ты. Как утек из университета, так и в ус себе не дую. Да еще студенты-молодцы, подкармливают, не забывают. Я для них типа местного шайтана.
– У меня тут полный синтез. Две стадии осталось. Надо снять две защитные группы. Одну ТБАФ, а другую ТФА.
– Есть у меня такие. Слушай, Я. Так приятно химика повстречать. Совсем я тут одичал. Душа синтетика у тебя есть, говоришь? Редкий дар. Ой, редкий. Был бы у меня такой душа, такого бы суслика сварил – пальчики оближешь. Вино хочешь? Сигарета хочешь?
– Нет, спасибо. Лишь дайте мне закончить синтез.
– Эй, куда спешишь? Сядь, расскажи мне, как там на химфаке. Эй-Эс все на студентах как на ишаках ездит?
– Ездит.
– Экий шайтан. Сядь, сядь. И колбу поставь. У меня там держатель из пробка есть. Завтра твой синтез поставишь. Поешь, выпей.

Проснулся я на куче разноцветного тряпья. Хорошо, что за годы аспирантуры в лаборатории органического синтеза, я привык к самым разнообразным неприятным запахам. Проверил быстро свои карманы – все было на месте. Ю уже хозяйничал в лаборатории и выливал стакан с коричневой бурдой в другой стакан с водой. И тут я спохватился:
– Где моя колба? Где мое вещество?
Ю обернулся:
– Что кричишь? Сторож услышит. Придет. Из могилы выгонит. Где суслик варить будешь?
– К черту твой суслик. Я вот тут вчера колбу оставил, а сейчас ее нет.
– Что кричишь? Нет колба, значит, я взял. Я взял, чтобы вернуть. Но вначале ты мне помоги. Поможешь – верну колба. Зачем кричать?
– Говори, что тебе надо сделать? – я легко бы мог его скрутить, сжать, заставить отдать мне колбу силой, но я решил отложить физическую расправу. Этот сумасшедший мог незаметно уничтожить мое вещество, если я буду играть не по его правилам.
– Я один колба потерял с много суслик. Зимой варил, в снег зарыл, весна пришел, найти не могу. Найди мой колба, отдам твой.
– Как же я ее найду? Весь кампус перерывать?
– Духи укажут. Мне духи ничего показывать не хотят. А у тебя душа синтетика. Тебе духи покажут. Я рядом со статуя колбу зарыл.
– Какой статуей? Мужской или женской?
– Нет, абстрактный такой шайтан. Весь красный и с рогами.
Я понял, о какой скульптуре говорит Ю. Тот же Сэм успел мне показать стабиль Александра Колдера, который стоял перед математическим факультетом и изображал то ли слона, то ли динозавра.
– Хорошо, я пойду и попробую найти твою колбу. Но если ты испортишь мое вещество, то я выкину тебя из этого склепа.
– Ой-ой, выкинешь, сам суслика варить будешь, куда же Ю пойдет? Нож не забудь взять, – он указал на ржавый искривленный нож, который лежал на мраморной полке.
– Зачем мне нож?
– Как зачем? От духов отбиваться.

Я спрятал нож и поднялся по винтовой лестнице. Открыл засов и украдкой выглянул из склепа. Было пасмурное апрельское утро. На кладбище никого не было. Я выбрался из могильной лаборатории и направился к математическому факультету. Надежды на успех предприятия у меня не было. Если Ю на самом деле зарыл колбу в снег, то ее давно нашли и выбросили в мусор. Но мне надо было придумать, как его обмануть. Чем-то подменить его суслика. Разве не провел я так самого Эй-Эс.

Неудобный нож в кармане мешал мне идти быстро. Меньше всего я хотел попасться на глаза знакомых в столь устрашающем виде. Если я сейчас умру, то сам стану призраком из легенды, который будет являться и пугать химфаковских первокурсников, пока одна добрая душа не сжалится над покойником и не завершит мой синтез.

Я остановился перед стабилем. Было в нем нечто родственное со структурным скелетом полициклического природного соединения. Стараясь не привлекать внимания прохожих, я обошел его кругом, пиная ботинком земляные холмики посреди газона. Заглянул в урну – один только мусор, никаких колб.
– Что-то потеряли, молодой человек? – обратился ко мне мужчина средних лет в синем костюме.
– Колбу с веществом.
– Как интересно. А что за вещество?
– Не знаю. Это не моя колба. Меня попросили ее найти.
Мужчина достал пачку сигарет и закурил, внимательно меня разглядывая. Своим видом он походил на частных детективов из старинных сериалов.
– Что есть самый большой вызов в органической химии на сегодняшний день? Синтез ктулхумицина? – риторически спросил он, выпуская облако сигаретного дыма.
– Простите, – я не понимал, кто это и надо ли мне незамедлительно убегать, пока не стало слишком поздно. Он не был похож ни на одного профессора с нашего факультета. Кто еще мог знать про связь между мной и ктулхумицином?
– Область научных интересов одной группы представляет собой точку в пространстве возможных задач, – продолжал господин в синем костюме. – В течение двадцатого века размер научной группы увеличился, а точка в пространстве задач, отвечающая интересам средней группы, сжалась. Вы так не считаете? Хорошая научная группа должна представлять собой несколько точек, ощетинившихся ежом.
– Извините, мы знакомы? – я не мог понять, как эти философские рассуждения относятся ко мне. Точка, пространство – передо мной профессор математики?
– Я знал вашего руководителя. И прошу вас оставить полный синтез мертвецам. Переключитесь на что-нибудь перспективное, вроде электропроводящих материалов.
– Спасибо, но я обойдусь без вашего совета. Я должен закончить свой синтез.
– Полный синтез мертв, и твой руководитель был дурак, если не понял этого много лет назад.
– Это ложь! Кто вы такой, чтобы судить о моем руководителе? – я выхватил ржавый нож и наставил его на незнакомца.
Еще секунда, еще одно оскорбление профессора Крейна, и я бы бросился на него и дрался бы, бился бы, колол и резал. Но мой странный собеседник сделал шаг в сторону, затянулся последний раз сигаретой, ловко выкинул ее в урну и растворился в утреннем туманном воздухе.

Я не понял, что произошло и куда он делся. Я все еще сжимал в руке нож, вращал головой по сторонам, но не видел ни мужчины, ни других свидетелей нашей с ним беседы. Я подошел на то место, где он стоял, и со всей силой вонзил нож во влажную почву. Он вошел в нее на несколько сантиметров и уткнулся во что-то твердое. Я стал разрывать им землю, освобождая закопанный стеклянный предмет. Через минуту я отряхивал комья земли с колбы с кроваво-красным порошком внутри.

– Вот твой суслик, – я сунул грязную колбу под нос Ю.
– Ай, молодец Я! – обрадовался могильный синтетик. – Я знал, что твердое надо прятать в землю, газы вешать в воздух, жидкости топить в воде.
– Теперь отдавай мое вещество и дай мне закончить синтез, – скомандовал я, держа в руке его нож.
– В лаборатории твое вещество. Не кричи только. Зачем кричать?
Мы прошли в тесную захламленную лабораторию. Я заметил, что большинство посуды в ней измазаны тем же красным веществом. Моя колба стояла посреди стола, и я бросился к ней как к родному ребенку.
Я вытащил свой старый лабораторный журнал и открыл его на предпоследней стадии:
– Мне нужен ТБАФ и ТГФ, – теперь я приказывал, а Ю выполнял мои просьбы.

Работать в сусловарной лаборатории было неудобно и вредно для здоровья. Но это было лучшее помещение, о котором я и не мог мечтать вчера днем. Тогда в отчаянии я уже думал или о том, чтобы ставить синтез у себя на съемной квартире, и ломал голову, где я достану все реактивы и растворители.
Анализ методом тонкослойной хроматографии показал, что реакция прошла целиком. Я стал еще на шаг ближе к ктулхумицину, но я боялся рисковать тем малым и единственным количеством продукта, что у меня были. Я должен был быть уверен на сто процентов, что и реакция с калием, и первое снятие защитных групп прошло успешно.
– Ю, а где ты снимаешь спектры ЯМР?
– Зачем ЯМР? – изумился тот. – Я один суслик варю. Я этот суслик по цвету, по запаху знаю. Зачем ЯМР?
Меня охватил соблазн поставить последнюю стадию тут же, сей же час, получить ктулхумицин и уже с финальным продуктом в колбе искать способ снять для него спектр ЯМР. Ведь если вещество у меня неправильное, то я уже ничего не смогу исправить. У меня не было сил начинать все путешествие с самого начала. Судьба отводила мне всего один шанс. И тут я вспомнил о ключе, который подарила мне на прощание Сара. Маленький серебристый ключик от лаборатории ЯМР. Спектра ктулхумицина у меня при себе не было, а спектр вещества перед последней стадией был вложен в лабжурнал. Последний спектр, который я снимал при профессоре Крейне.
– Я скоро вернусь, – буркнул я и на этот раз забрал с собой и журнал, и вещество.
– Куда? – забеспокоился Ю. – Еще ж один стадия остался.
– Я сниму спектр и скоро вернусь. Не запирай склеп.
– Постучи три раза, когда вернешься.
– Угу, и скажу: “Сим-сим откройся”.

Как и предупреждала Сара, все здание химического факультета было оцеплено желтой полицейской лентой. И у главного входа стояли охранники. Рабочие на крыше разбирали обгоревшие части угловой башни. Немытый и небритый, в грязной одежде, но с колбой в руках в другое время я бы сошел за архетипичного жителя химфака, но я не рискнул нагло сунуться мимо охраны.
Я обошел здание по кругу, пытаясь придумать хитрый план проникновения. Грузовой вход открывали для машины, которая привозила жидкий азот и баллоны с газом. Можно было бы прошмыгнуть вслед за ней, но она прибудет только в понедельник, а был вечер пятницы. Если бы я умел летать, то можно было бы забраться с крыши, как я сделал позавчера. Но тогда бы я мог влететь в любое удобное окно.
Все же надо придумать правдоподобную легенду для охраны. Ушел из лаборатории и забыл выключить электроплитку. Ну, не арестуют же они меня, если не удастся их уломать. Я почти решился подойти к главному входу, как увидел две знакомые фигуры, выходящие под руку с факультета. Эрик рассказывал Кристине дико смешную историю, и она так смеялась, что ни на секунду не посмотрела в мою сторону.
– Точно! Кристина! Физический факультет.
Я устремился к зданию слева от химфака. “Физический факультет. Открыт для посетителей с 8 утра до 7 вечера”, – гласила табличка на входе. На часах было без пяти минут семь. Я вбежал в пустое здание и молил химических богов, чтобы дубоголовые университетские власти забыли о секретном ходе через третий этаж. Но для начала мне самому предстояло его найти. К счастью, физфак оказался не таким лабиринтом, как биологические подземелья. Я держал ориентир на лабораторию лазерной физики и увидел в коридоре тот же агрегат, который тогда помог доставить Кристине. Кажется, за все эти месяцы никто не сдвинул его с места.
Я подошел к фальшивой стене, открыл цифровую панель и судорожно пытался вспомнить код. Он был определенно связан с физикой или математикой. Я попробовал три-один-четыре. Не сработало. Два-семь-один – стена начала отодвигаться, путь на химфак был свободен.

Пятница. Семь вечера. Соваться в ЯМРную было все еще опасно. Может, количество работающих и снизилось после пожара, но если Кристина и Эрик были сегодня в лабе, то я рисковал столкнуться с своими знакомыми. Мне следовало затаиться и дождаться самого глухого часа ночи, когда на всем факультете останусь только я и преследующие меня призраки прошлого.
Я сидел, отгородившись от мира пустыми газовыми баллонами на третьем этаже, и читал свой журнал. События далеких счастливых дней, когда все были живы, все мы вместе работали над синтезом ктулхумицина и мечтали о научной славе, протекали передо мной. Два часа ночи – пора выбираться из своего логова.
Я спустился по лестнице в подвал, проследовал до лаборатории ЯМР, озираясь по сторонам. Она была закрыта. Внутри лишь мирно шумели вентиляторы и спектрометры. Я повернул ключ Сары. Дверь отворилась. Так-так, вот в этом шкафчике у нее были запасные ампулы и дейтерированные растворители. Я торопился. Никто не должен был застать меня здесь в этот час. Я был настолько на взводе, предвкушая, как я буду ставить последнюю стадию, что готов был убить любого случайного свидетеля.
Спектрометр зашумел и проглотил ампулу с моим образцом. Несколько напряженных минут, и я увидел, что спектр на экране компьютера полностью совпадает со спектром из моего лабораторного журнала.
– Остался один, – облегченно выдохнул я. Простейшая реакция с кислотой, на которой сигнализация прервала карьеру и жизнь профессора Крейна. Скорее в склеп. Когда забрезжит рассвет, в моих руках будет ктулхумицин.
Я закрыл ЯМРную, прижал вещество к сердцу и нащупал в дальней глубокой складке в моем кармане еще один затерявшийся ключ. Я вытащил его – это был ключ от комнаты 813, который я подобрал в ночь, когда повесился Брайан. Я совсем забыл о нем и поразился совпадению. Чья-то невидимая рука вела меня в нашу старую лабу. Если я должен закончить синтез ктулхумицина, то это должно произойти там, где оборвалась попытка профессора Крейна. Сколько бы там ни хозяйничали эй-эсовцы, но какая-нибудь сильная кислота там найдется. А, может, даже сама трифторуксусная.

Я крался по дальней лестнице тихо как кошка. Я не хотел проходить мимо остальных лаборатории Эй-Эс и будить лихо. Но я не встретил никого, будто химфак вымер и стал необитаемым. Мне было на руку, что после всех происшествий даже самые строгие профессора боялись заставлять своих студентов работать на выходных по ночам.

И вот я в лаборатории 813, где и началась наша история. Та же комната, та же реакция, тот же я. Или другой? Я поразился, насколько меня изменили перипетии последних месяцев. Мне не нужен был журнал. Я так долго шел к этой стадии, что помнил методику наизусть. Я специально стал собирать установку именно в том месте, где тогда работал профессор Крейн. Круг замкнулся. Ктулхумицин будет получен, профессор будет отомщен, я смогу вернуться домой.

Для еще большего символизма я хотел отыскать ту самую грушевидную колбу, но ее нигде не было видно. Зато я нашел большие бутылки с серной кислотой. Последняя защитная группа – последняя печать – была настолько кислотолабильной, что серняшки должно было хватить с лихвой. Я растворил все имевшееся у меня вещество, сердце мое стучало, виски горели, и я почувствовал, что мне в спину ткнулось что-то острое, я обернулся и увидел Эй-Эс. Его седеющие усы и борода были растрепанными, глаза безумными, а в руках он держал пистолет, который направлял на меня.
– Отдай мне это вещество, – захрипел он.

Я попятился, дуло пистолета продолжало смотреть на меня.
– Как вы узнали, что я в лаборатории? – я пытался тянуть время и найти подходящее оружие.
– Хе-хе. В следующий раз не забудьте отлогиниться после снятия спектра. Я его узнаю среди тысяч других. Отдай, отдай мне мой ктулхумицин.
– Он мой, – закричал я, схватил тяжелый штатив и с размаха ударил им по руке Эй-Эс. Пистолет отлетел в сторону, но за мгновение до этого раздался выстрел, и я почувствовал сильнейший удар в живот. Я выронил штатив и согнулся, скрестив руки на груди. Эй-Эс быстрее оправился от моего удара, схватил бутылку с серной кислотой и занес ее, чтобы размозжить о мою голову.
Я едва успел отпрыгнуть, и бутылка разлетелась вдребезги между нами, обдав каждого из нас дождем из кислоты и осколков. Но у меня не было времени отряхиваться. Я принялся хватать с полок все, что на них стояло – банки с веществами, стеклянную посуду, масляную баню, – и стал швырять их в своего противника.
Эй-Эс попробовал применить ту же тактику, но я был моложе, ловче и сильнее. Распылившийся реактив попал ему в глаза, Эй-Эс стал их протирать, я поднял с пола острый кусок стекла и бросился в атаку. Но прежде, чем я смог нанести смертельный удар в горло, я поскользнулся на разлитом масле, стукнулся виском о табуретку и потерял сознание.

Я не чаял очнуться живым. Но разлепив глаза, я понял, что все еще лежу на полу в комнате 813. Мои ноги и руки были крепко связаны пластиковыми шлангами. На моей щеке алел красный ожог от кислоты. По лицу текла кровь. Эй-Эс стоял за лабораторным столом, погруженный в работу. Я попытался разорвать шланг, сдавивший за спиной кисти рук, но только застонал от боли.
– Смотри, – обернулся ко мне Эй-Эс, – смотри, я получил ктулхумицин. Не ты, не Крейн, не Кржыбышевский. А я – Профессор Эй. Эс. Смолл Четвертый, величайший химик в истории. Кто первым получил ктулхумицин, тот его и синтезировал. Смотри.
Он наклонился и потряс перед моим лицом колбочкой с белыми кристаллами внутри.
– Знаешь, какой он, вкус победы? – кричал мне Эй-Эс. – Смотри, смотри.
Он высыпал порошок себе на ладонь и лизнул шершавым языком.
Мне оставалось лишь признать поражение. Ктулхумицин, настоящий ктулхумицин был получен, но получил его не я. Я не представлял, что Эй-Эс собирается делать со мной, но сомнений, что он убил профессора Крейна, у меня не осталось.
– Вы не химик, – презрительно бросил я. – Вы убийца и вор!
Эй-Эс отчаянно плевался и сверкал своими широко раскрытыми безумными глазами.
– Убийца? – он не сказал, а выплюнул это слово. Схватил пистолет, который успел подобрать, пока я был без сознания, направил его мне в лицо и вдруг так закашлялся, что не смог нажать на курок и бросился к раковине, открыл кран на полную мощность и подставил под него голову.
Грузное тело Эй-Эс грохнулось на пол лаборатории. Он еще хрипел и махал руками, но я не мог оторвать глаз от его лица, которое сделалось бордовым, таким же кроваво-фиолетовым, какое было у профессора Крейна в моем давнем ночном кошмаре. Прошла еще минута-другая и профессор Смолл затих навсегда.
Я как раз успел разрезать шланг, сковывавший мои руки, о кусок стекла и стягивал путы со своих ног.

Я молча подошел к мертвому Эй-Эс. Рядом с ним валялась колбочка с белыми кристаллами, которая и была мне нужна. Я взял бутылку серной кислоты, которая стояла открытой на столе и влил ее содержимое в колбу. Кристаллы начали моментально чернеть, пока не превратились в темную жижу. Я вылил ее на ладонь Эй-Эс, чтобы смыть последние остатки ктулхумицина из этого мира.

Я чувствовал, что сам отравился достаточно, чтобы не дожить до утра. И пока я не превратился в такой же баклажанный труп, я должен сжечь свой лабораторный журнал. Пусть все верят, что ктулхумицин давно синтезирован компьютером, и ни одна живая душа не пытается повторить то, через что прошли мы.

Я вытащил журнал из-за пояса. Посреди обложки образовалась дыра со рванными краями. Пуля пробила все страницы, кроме одной. Это был вложенный спектр ЯМР. Жирный триплет и рядом дублет поменьше.
– Сара, – усмехнулся я. При всех своих познаниях в ЯМР Сара пропустила еще один сигнал – перекрытый триплетом сигнал любви. Любви к химии.

Сиэтл. Июнь–июль 2020 г.

Flat | Top-Level Comments Only

From:

Ктулхумицин: Часть 10 (последняя)

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags