andresol

В среду я проснулся в 6 утра и первым делом полез смотреть, кому дали Нобелевку по химии. Открыл «Медузу» (чтобы заодно другие новости по заголовкам просканировать) и вижу надпись: «Нобелевскую премию по химии присудили за инновационные методы органического синтеза». Удивлён, что второй год подряд Нобеля дали органикам. Открыл статью – так это же клик-химию, так и написали бы. Нобелевский комитет всё правильно сформулировал: «За развитие клик-химии и биоортогональную химию» ("for the development of click chemistry and bioorthogonal chemistry”).



Не верилось, что Барри Шарплессу дадут вторую Нобелевку. Разве это честно? Столько хороших химиков без Нобеля ходят, а кому-то вторую дают. А Бертоззи включили, потому что она лесбиянка? Накануне CNN опубликовали статью «Пять женщин, которым надо бы дать Нобелевскую премию», в которой Бертоззи была охарактеризована, как “an active campaigner for LGBT rights” («активный борец за права ЛГБТ»). И кто такой Мельдаль? Шарплесса и Бертоззи химики-органики хорошо знают, а вот датчанин выпрыгнул, как чёртик из колбы. Шведы решили сделать приятное соседям? И почему не дали премию Валерию Фокину – профессору российского происхождения, который много работал вместе с Шарплессом? Дискриминация русских и позор Нобелевскому комитету?
( Читать дальше )

2021 год, октябрь, Стокгольм. Нобелевский комитет объявил, что премия этого года по химии присуждается Беньямину Листу и Дэвиду МакМиллану за разработку асимметрического органокатализа. В попытке донести до зрителей важность пространственного строения молекул шведский профессор Петер Сомфай привёл следующий пример: природное вещество лимонен может существовать в двух формах, которые соотносятся как предмет и несовместимое с ним зеркальное отражение. Такие формы называются энантиомерами и могут быть обозначены буквами “R” и “S” от латинского Rectus (прямой, правильный) и Sinister (левый, нехороший). И несмотря на то, что молекулы похожи как правая и левая рука, (R)-лимонен пахнет апельсином, а (S)-лимонен – лимоном. Профессор даже потряс двумя пробирками, содержащими, очевидно, две формы лимонена: «Вы можете сами унюхать разницу».

Ох, не знал Нобелевский комитет, когда готовил свою презентацию, какая статья из соседней Норвегии лежит в редакции Journal of Chemical Education («Журнала химического образования»). Трое учёных во главе с Лизой Квиттинген категорически заявили, что кочующий из учебника в учебник пример с разным запахом энантиомеров лимонена – не более, чем миф. Главным компонентом и апельсинового, и лимонного эфирного масла является (R)-лимонен, но он не пахнет апельсином. А (S)-лимонен, которого нет ни в лимонах, ни в апельсинах, не пахнет лимоном. Учебники должны быть переписаны:


( Читать дальше )

Быстрый взгляд на портрет напомнил Петру Леонидовичу Капи́це о давнем обещании, данном художнику Кустодиеву, и перенёс мыслями в голодный и холодный Петроград, в далёкий 1921 год, когда ему было 27 лет, а Кольке Семёнову – 25. На картине они полны надежд и оптимизма, излучают энергию и уверенность в собственных силах на выбранном жизненном пути. И можно ли, глядя на изображённого слева щёголя с трубкой, угадать, какая тяжесть лежит на душе молодого физика Петра Капицы.



В 1916 году он демобилизовался с фронта Первой мировой, чтобы продолжить учёбу и лабораторную работу под руководством Абрама Фёдоровича Иоффе. Он женился на любимой девушке Надежде Черносвитовой, у них родился сын. После окончания Политехнического института в Петрограде Пётр Капица занимается любимой наукой в Рентгенологическом институте. Но в 1919 году, как члена ЦК партии кадетов, арестовывают и расстреливают его тестя Кирилла Черносвитова, а затем в декабре–январе от гриппа-«испанки» один за другим умирают отец Капицы, двухлетний сын Иероним, жена Надежда и их новорождённая дочь. На форзаце Евангелия, где Пётр Капица отмечал важнейшие события в жизни, после строчки о смерти дочери он записал: «Всё кончено, да будет воля твоя», – после чего собрал все документы, письма и драгоценности, напоминавшие ему о жене и детях, в шкатулку, закрыл и больше никогда её не открывал. И никогда не праздновал Рождество. Он сам заболел гриппом и потом вспоминал: «Мне так хотелось умереть, но мама меня спасла. Пришлось жить».

В 1921 году из Англии он писал матери: «Когда я оглядываюсь назад и вижу всё мною пережитое, меня берёт страх и удивление — неужели же, в самом деле, я всё это мог перенести?». Перед тем, как отправиться в заграничную командировку, он оставил матери на память этот их парный портрет с коллегой и другом Николаем Семёновым. Написал его известный художник Борис Михайлович Кустодиев, и история его создания весьма любопытна.
( Читать дальше )

Кампус Университета Калифорнии в Ирвайне не может похвастаться долгой историей, а потому у меня были все основания найти его столько же скучным и сонным, как и кампус UC в Санта-Барбаре. Но то ли мне повезло с погодой (все выходные было солнечно и +80 ºF),


то ли сказались единство архитектурного стиля и удачная радиальная планировка,


а скорее всего, и другие факторы, но кампус в Ирвайне мне понравился.
( Читать дальше )

Следующая неделя – какая? Правильно, нобелевская. Кощунственным показалось мне выдавать очередную псевдонаучную теорию накануне светлого праздника. Настоящий ученый в преднобелевскую неделю постится, работает в лабе и перечитывает нобелевские лекции.

Вот так и мы с индийским постдоком Анкитом брели в среду на факультет. Вдруг видим – на земле какие-то стрелки нарисованы. Пригляделись, а там зазывают на бесплатную лекцию нобелевского лауреата по физике Адама Рисса из Джонз Хопкинз Юниверсити.


– Что, Анкит, – говорю. – Нет ли у тебя охоты лауреата послушать? В лабе-то мы еще с тобой наработаемся.
– И то верно, Андрей, – отвечает мой товарищ. – Если начальство на неделю в Китай свалило, отчего бы лауреата не послушать.
– Только давай не в 5 часов придем, а пораньше. А не то боюсь, что набегут всякие физики с астрономами, набьются в комнату, а нам потом с тобой в проходе враскорячку стоять. Уж я-то знаю, как оно бывает, когда нобелевские лауреаты выступают.
( Читать дальше )

Обходя кампус в первый раз, позади химического факультета, мы обнаружили необычный парковочный знак.

Оказалось, что это старая берклиевская традиция – вручать всем профессорам-нобелиатам разрешение парковаться на специально отведенных для них местах: двух позади химического факультета и пяти между физфаком и Эванс-Холлом, где сидят математики и экономисты.

Через пару дней я увидел на нобелевской стоянке старую «Хонду». Кто это припарковался? Новоиспеченный исследователь расширяющейся Вселенной Сол Перлмуттер (Физика 2011)? Лауреат российского мегагранта Джордж Смут (если, конечно, не решил в МГУ насовсем перебраться)? Или три экономиста?
( Читать дальше )